V

Истинный смысл вселенной — индивидуальное воплощение мировой жизни, живое равновесие между единичным и общим, или присутствие всего в одном, — этот смысл, находящий себе самое сосредоточенное выражение для внутреннего чувства в половой любви, он же для созерцания является как красота природы. В чувстве любви, упраздняющем мой эгоизм, я наиболее интенсивным образом внутри себя ощущаю ту самую божью силу, которая вне меня экстенсивно проявляется в создании природной красоты, упраздняющей материальный хаос, который есть в основе своей тот же самый эгоизм, действующий и во мне. Внутренне тождество этих двух проявлений мирового смысла наглядно открывается нам в тех стихотворениях, где поэтический образ природы сливается с любовным мотивом. У Фета особенно много таких стихотворений, и они едва ли не лучшие в его прежнем сборнике. Есть прекрасные образчики этого рода и в «Вечерних огнях»:

Жду я, тревогой объят,

Жду тут — на самом пути,

Этой тропой через сад

Ты обещалась прийти.

Плачась, комар пропоет,

Свалится плавно листок…

Слух, раскрываясь, растет,

Как полуночный цветок,

Словно струну оборвал

Жук, налетевший на ель,

Хрипло подругу позвал

Тут же, внизу, коростель.

Тихо под сенью лесной

Спят молодые кусты…

Ах, как пахнуло весной!..

Это, наверное, ты {*}.

{* Фет, «Вечерние огни», вып. III, стр. 2.}

Как прекрасно здесь чуткость к природной жизни сливается с чуткостью любви и одно усиливает другое. А вот дальше, как тонко и точно в одном ярком поэтическом образе объединяется чувство тайного смысла и природной, и человеческой жизни:

В степной глуши, над влагой молчаливой,

Где круглые раскинулись листы,

Любуюсь я давно, пловец пугливый,

На яркие плавучие цветы.

Они манят и свежестью пугают:

Когда к звездам их взорами прильну,

Кто скажет мне, какую измеряют

Подводные их корни глубину?

О, не гляди так мягко и приветно!

Я так боюсь забыться как-нибудь;

Твоей души мне глубина заветна,

В свою судьбу боюсь я заглянуть {*}.

{* Фет, «Вечерние огни», вып. III, стр. 9.}

Красота природы и сила любви имеют в поэтическом вдохновении один и тот же голос, они одинаково говорят «нездешние речи» и как два крыла поднимают душу над землею.

Отсталых туч над нами пролетает

Последняя толпа;

Призрачный их отрезок мягко тает

У лунного серпа.

Царит весны таинственная сила

С звездами на челе.

Ты нежная! Ты счастье мне сулила

На суетной земле.

А счастье где? Не здесь, в среде убогой,

А вон оно как дым.

За ним! за ним! воздушною дорогой…

И в вечность улетим {*}.

{* Там же, вып. I, стр. 45.}

Или вот эта другая мелодия:

Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне,

Травы степные унизаны влагой вечерней,

Речи отрывистей, сердце опять суеверней,

Длинные тени вдали потонули в ложбине.

В этой ночи, как в желаниях, все беспредельно,

Крылья растут у каких-то воздушных стремлений,

Взял бы тебя и помчался бы также бесцельно,

Свет унося, покидая неверные тени.

Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?

Как не забыть хоть на время язвительных терний?

Травы степные сверкают росою вечерней.

Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне {*}.

{* Там же, вып. I, стр. 45.}

Есть лирические стихотворения, в которых красота и жизнь природы прямо отражаются в поэтической душе, как в зеркале, не оставляя никакого места для ее субъективности: видишь образ, овладевший поэтом, а самого поэта совсем не видно. В этом роде неподражаемый мастер — Тютчев. У Фета же, за немногими исключениями, картина природы соединяется с самостоятельным, хотя и созвучным, движением души, как, например:

На море ночное мы оба глядели {*}.

Под нами скала обрывалася бездной;

Вдали затихавшие волны белели,

А с неба отсталые тучки летели,

И ночь красотой одевалася звездной.

Любуясь раздольем движенья двойного,

Мечта позабыла мертвящую сушу,

И с моря ночного, и с неба ночного,

Как будто из дальнего края родного,

Целебною силою веяло в душу.

Всю злобу земную, гнетущую, вскоре,

По-своему каждый, мы оба забыли,

Как будто меня убаюкало море,

Как будто твое утолилося горе,

Как будто бы звезды тебя победили {**}.

{* Тютчев начал бы прямо: «Море ночное».

Фет, «Вечерние огни», вып. 1, стр. 30.}

За этот последний чудесный аккорд можно, конечно, простить и прозаическое слово «вскоре» и риторический стих «мечта позабыла мертвящую сушу».

Кроме главного лирического содержания — любви и природы — наш поэт вдохновляется иногда и нравственно-философскими идеями. Такие темы вообще опасны для поэзии, ибо с ними легко попасть на «мертвящую сушу» отвлеченной дидактики. Но что эта опасность может быть избегнута, свидетельствует следующий прекрасный сонет:

Когда от хмелю преступлений

Толпа развратная буйна,

И рад влачить в грязи злой гений

Мужей великих имена,

Мои сгибаются колени,

И голова преклонена,

Зову властительные тени,

И их читаю письмена.

В тени таинственного храма

Учусь сквозь волны фимиама

Словам наставников внимать:

И, забывая гул народный,

Вверяясь думе благородной,

Могучим вздохом их дышать {*}.

{* Там же, вып. I, стр. 73.}

В «Вечерних огнях», особенно в IV выпуске, очень много pièces d’occasion[6] и стихотворных комплиментов. Эти последние вообще принадлежат, конечно, к наименее важному отделу «прикладной поэзии»; но у Фета они большею частью выходят очень милы в своем роде. Что касается до «стихотворений на случай», то они могут иметь чисто поэтическое достоинство, если только данный случай связывается поэтом с каким-нибудь мотивом общего значения. Вот образчик прекрасного, истинно поэтического стихотворения, вызванного частным случаем, — смертью близкого поэту мальчика:

Тебя любили мы за резвость молодую,

За нежность милых слов…

Друг, Митя! Ты унес нежданно в жизнь иную

Надежды стариков.

Уже слетел недуг, навеян злобным роком,

Твой пышный цвет сорвать;

Дитя! ты нам предстал тогда живым уроком,

Как жить и умирать.

Когда, теряясь, все удерживали слезы

Над мальчиком больным,

Блаженные свои и золотые грезы

Передавал ты им.

И перед смертию живой исполнен ласки,

Ты взор обвел кругом,

И тихо сам закрыл младенческие глазки,

Уснув последним сном {*}.

{* Вып. IV, стр. 29. А. А. Фет, узнав о настоящей статье, преимущественно посвященной «Вечерним огням», просил меня поместить здесь одну поправку к только что вышедшему IV выпуску. А именно: на стр. 39, в стихотворении, начинающемся словами «В полуночной тиши бессонницы моей…», третья строфа должна читаться так:

Богини предо мной, давнишние друзья,

То соблазнительны, то строги,

Но тщетно алтарей ищу пред ними я:

Они развенчанные боги.}