Заметка в защиту Достоевского от обвинения в «новом» христианстве («Наши новые христиане» и т. д. К. Леонтьева, Москва. 1882 г.)30

«Всяк человек есть ложь». –

«Вот вы ищете убить Меня – человека, сказавшего вам истину".

«Думаете ли вы, что я мир пришел принести на землю? Нет, но разделение».

"И будет едино стадо и един пастырь».

«Начало премудрости – страх Господень».

«Бог есть любовь. В любви нет страха, но совершенная любовь вон изгоняет страх»31.

Можно ли сводить всю сущность христианства к одной гуманности? Есть ли цель христианства всеобщая гармония и благоденствие на земле, достигаемое естественным прогрессом человечества?

Наконец, заключается ли основание христианской жизни и деятельности в одной любви?

При прямой постановке этих вопросов ответ на них не может быть сомнителен. Если вся истина в одной гуманности, то при чем же тут христианская религия? зачем тогда и говорить о ней вместо того, чтобы прямо проповедовать простую гуманность? Если цель жизни достигается естественным прогрессом и состоит в земном благоденствии, тогда зачем же связывать это с такою религией, которая вся держится тайной, чудом и подвигом? Наконец, если все дело религии в одном человеческом чувстве любви, то это значит, что у религии совсем никакого дела нет и в ней самой нет никакой надобности. Ибо человеческая любовь, при всей своей психологической сложности, в нравственном смысле есть лишь простой случайный факт и никак не может составлять основного содержания религиозной проповеди. Сам Апостол любви в основу своей проповеди кладет не мораль любви, а мистическую истину воплощения Божественного Логоса: «что было изначала, что мы слышали, что видели очами нашими, что рассматривали и что руки наши осязали, о смысле жизни (ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам), о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами: а наше общение со Отцем и Сыном Его, Иисусом Христом» (1-е посл. Иоанна I. 1 – 3). А о любви говорится уже потом, ибо любовь может быть плодотворна только на почве верующей и возрожденной души. А на почве чисто человеческой она остается только личным расположением, ибо нельзя ни передавать любовь (как простое чувство) другим, ни требовать ее от других – можно только констатировать ее присутствие или отсутствие в данном случае. Следовательно, сама по себе, как субъективное состояние, любовь не может быть предметом религиозной обязанности или задачей религиозного действия. Прямая постановка сказанных трех вопросов и решительный ответ на них в отрицательном смысле составляет главный интерес и достоинство брошюры «Наши новые христиане». То, на что нападает автор, – стремление подменить живую полноту христианства общими местами отвлеченной морали, прикрытой христианским именем без христианской сути, – это стремление весьма распространено в наши дни, и его следовало отметить. К сожалению, обличая заблуждения псевдохристианства, автор брошюры приурочил их к именам двух русских писателей, из которых один, по крайней мере, решительно свободен от этих заблуждений.

Автор брошюры по справедливости высоко ценит значение и заслуги Достоевского. Но христианская идея, которой служил этот замечательный человек, искажалась в его уме, по мнению г. Леонтьева, примесью сантиментальности и отвлеченного гуманизма32. Оттенок сантиментальности мог быть в стиле у автора «Бедных людей», но во всяком случае гуманизм Достоевского не был тою отвлеченною моралью, которую обличает г. Леонтьев, ибо свои лучшие упования для человека Достоевский основывал на действительной вере в Христа и Церковь, а не на вере в отвлеченный разум или в то безбожное и бесноватое человечество, которое в романах самого Достоевского яснее, чем где-либо, отражается во всей своей мерзости. Гуманизм Достоевского утверждался на мистической, сверхчеловеческой основе истинного христианства, а при оценке деятеля с христианской точки зрения важнее всего, на чем он стоит и на чем он строит.

«Возможно ли, – спрашивает г. Леонтьев, – строить новую национальную культуру на одном добром чувстве к людям, без особых определенных в одно и то же время вещественных и мистических предметов веры, выше этого человечества стоящих, – вот вопрос?»33 На этот вопрос Достоевский отвечал бы так же отрицательно, как и автор брошюры. Идеал истинной культуры – народной и вселенской вместе – держался у Достоевского не на одном добром чувстве к людям, а прежде всего на мистических предметах веры, выше этого человечества стоящих, – именно на Христе и на Церкви, и самое созидание истинной культуры представлялось Достоевскому прежде всего как религиозное «православное дело»; а «вера в божественность Распятого при Понтийском Пилате Назаретского Плотника»34 была одушевляющим началом всего того, что говорил и писал Достоевский.

«Христианство не верит ни в лучшую автономическую мораль лица, ни в разум собирательного человечества, долженствующий рано или поздно создать рай на земле»35. Ни во что подобное не верил и Достоевский. Если он и был моралистом, как его называет г. Леонтьев, то его мораль была не автономическая (самозаконная), а христианская, основанная на религиозном обращении и возрождении человека. А собирательный разум человечества с его попытками нового вавилонского столпотворения не только отвергался Достоевским, но и служил для него предметом остроумных насмешек, и не только в последнее время его жизни, но и раньше. Пусть г. Леонтьев перечтет хоть «Записки из подполья».

Достоевский верил в человека и в человечество только потому, что он верил в богочеловека и в богочеловечество – в Христа и в Церковь.

«Христос познается не иначе, как чрез Церковь. Любите прежде всего Церковь.

Только через Церковь можете вы сойтись и с народом – просто и свободно и войти в его доверие.

Надо учиться у народа смиряться умственно, понять, что в его мировоззрении больше истины, чем в нашем.

Поэтому смирение пред народом для отдающего себе ясный отчет в своих чувствах есть не что иное, как смирение перед Церковью»36.

Под этими прекрасными словами, без сомнения, подписался бы Достоевский. В «Дневнике писателя» г. Леонтьев мог бы найти много мест, выражающих эти самые мысли. Достаточно вспомнить то, что говорилось там против наших народников, хотевших соединяться с народом и благодетельствовать ему помимо Церкви37.

Только любя Церковь и служа ей, можно воистину послужить своему народу и человечеству. Ибо нельзя служить двум господам. Служение ближнему должно совпадать со служением Богу, а Богу нельзя служить иначе, как любя то, что Он сам возлюбил, – единственный предмет любви Божией, Его возлюбленную и подругу, то есть Церковь.

Церковь есть обоженное чрез Христа человечество, и при вере в Церковь верить в человечество – значит только верить в его способность к обожению, верить, по словам св. Афанасия Великого, что в Христе Бог стал человеком для того, чтобы человека сделать богом. И эта вера не есть еретическая, а истинно христианская, православная, отеческая.

И при этой вере проповедь или пророчество о всеобщем примирении, всемирной гармонии и т. д. относится прямо лишь к окончательному торжеству Церкви, когда, по слову Спасителя, будет едино стадо и един пастырь, а по слову Апостола, Бог будет все во всех.

Достоевскому приходилось говорить с людьми, не читавшими Библии и забывшими катехизис. Поэтому он, чтобы быть понятым, поневоле должен был употреблять такие выражения, как «всеобщая гармония»38, когда хотел сказать о Церкви торжествующей или прославленной. И напрасно г. Леонтьев указывает на то, что торжество и прославление Церкви должно совершиться на том свете, а Достоевский верил во всеобщую гармонию здесь, на земле. Ибо такой безусловной границы между «здесь» и «там» в Церкви не полагается. И самая земля, по Священному Писанию и по учению Церкви, есть термин изменяющийся. Одно есть та земля, о которой говорится в начале Книги Бытия, что она была невидима и неустроена и тьма вверху бездны, и другое – та, про которую говорится: «Бог на земли явися и с человеки поживе», – и еще иная будет та новая земля, в ней же правда живет39. Дело в том, что нравственное состояние человечества и всех духовных существ вообще вовсе не зависит от того, живут они здесь, на земле, или нет, а напротив, самое состояние земли и ее отношение к невидимому миру определяется нравственным состоянием духовных существ. И та всемирная гармония, о которой пророчествовал Достоевский, означает вовсе не утилитарное благоденствие людей на теперешней земле, а именно начало той новой земли, в которой правда живет. И наступление этой всемирной гармонии или торжествующей Церкви произойдет вовсе не путем мирного прогресса, а в муках и болезнях нового рождения, как это описывается в Апокалипсисе – любимой книге Достоевского в его последние годы. «И знамение велие явися на небеси, жена облечена в солнце и луна под ногами ея, и на главе ея венец от звезд двоюнадесяте. И во чреве имущи вопиет моляще и страждуще родити»40.

И только потом, за этими болезнями и муками, торжество, и слава, и радость.

«И слышах, яко глас народа многа, и яко глас вод многих, и яко глас громов крепких глаголющих: аллилуйя, яко воцарися Господь Бог Вседержитель. Радуемся и веселимся и дадим славу Ему, яко прииде брак агнчий и Жена Его уготовила есть себе. И дано бысть ей облещися в виссон чист и светел: виссон бо оправдания святых есть"41.

«И видех небо ново и землю нову: первое бо небо и земля первая преидоша, и моря несть ктому. И аз Иоанн видех град Снятый Иерусалим нов сходящ от Бога с небесе, приготован, яко невесту мужу своему. И слышах глас велий, с небесе глаголющ: се скиние Божия с человеки, и вселится с ними: и тип людие Его будут, и сам Бог будет с ними Бог их. И отимет Бог всяку слезу от очию их и смерти не будет ктому: ни плача, ни вопля, ни болезни не будет ктому, яко первая мимоидоша»42.

Вот какую всемирную гармонию и благоденствие разумел Достоевский, повторяя только своими словами пророчества новозаветного откровения.

* * *

Примечания

Из слов. сказанных на могиле Достоевского 1 февраля 1881 г. (Прим. издателей – Некоторые исследователи отмечают связь между речью Вл. Соловьева на могиле Ф. М. Достоевского и публичным выступлением философа 1 марта 1881 г. против казни народовольцев (см., напр.: Мочульский К. Н. Вл. Соловьев. Жизнь и учение. Париж. Б. г. С. 131 – 132). – 291.)

От 5 – 10 февраля 1881 г. // Л. Н. Толстой о литературе. М., 1955. С. 169.– 291.

В I томе Собр[ания] соч[инений] Достоевского, приложения, стр. 69 и 67 (Прим. издателей – В письме Н. Н. Страхову от 26 сентября 1880 г.// Там же. С. 168. Вл. Соловьев цитирует по изд.: Достоевский Ф. М. Собр. соч. СПб., 1882. Т. 1.–291. )

Всякая подробность, взятая отдельно, сама по себе не реальна, ибо реально только все вместе, к тому же реалист-художник все-таки смотрит на реальность от себя, понимает ее по-своему, и, следовательно, это уже не есть объективная реальность.

Имеется в виду то направление в эстетике и литературной критике 60-х годов, которое прежде всего связано с именем Добролюбова и получило название «реальная критика». Достоевский в 60-е годы страстно полемизировал с этим направлением // См.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л „ 1978. Т. 18. С. 41 –104. –293.

В сравнении с Обломовым Фамусовы и Молчалины, Онегины и Печорины. Маниловы и Собакевичи, не говоря уже о героях Островского, все имеют лишь специальное значение.

Герой второго тома «Мертвых душ» Н. В. Гоголя. – 295.

Хотя Тургеневу принадлежит слово «нигилизм» в общеупотребительном его значении, но практический смысл нигилистического движения не был им угадан, и позднейшие его проявления, далеко ушедшие от разговоров Базарова, были для автора «Отцов и детей» тяжкой неожиданностью.

Это та же саман тема, как в «Les Miserables» Виктора Гюго: контраст между внутренним, нравственным достоинством человека и его социальным положением. Достоевский очень высоко ценил этот роман и сам подвергся некоторому, хотя довольно поверхностному, влиянию Виктора Гюго (склонность к антитезам). Более глубокое влияние помимо Пушкина и Гоголя оказали на него Диккенс и Жорж Занд (Прим. издателей – См., напр.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. 1984. Т. 26. С. 136 – 148; 1979. Т. 19. С. 151–168; 1981. Т. 23. С. 30–37.–297. ).

Наивная, собственно, со стороны Достоевского, которому пути социального переворота представлялись в весьма неопределенных чертах.

См.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. 1980. Т. 21. С. 8 – 13. – 297.

Ср. там же. Т. 21. С. 13 – 22.–298.

См.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. 1981. Т. 22. С. 46 – 52. – 298.

Данилов – студент Московского университета, убивший и ограбивший ростовщика, имея при этом какие-то особые планы (Прим. издателей – 12 января 1866 г., т. е. во время печатания в «Русском Вестнике» первых глав романа «Преступление и наказание», в Москве студентом А. М. Даниловым были убиты и ограблены отставной капитан – ростовщик Попов и его служанка М. Нордман (см.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. 1973. Т. 7. С. 349).– 299.).

Вл. Соловьев дает свою трактовку эпилога «Преступления и наказания», который вот уже более ста лет служит объектом ожесточенной полемики.

См.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. 1974. Т. 10. С. 30 – 34 и др.

См.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. 1984. Т. 27. С. 19.

Главную мысль, а отчасти и план своего нового произведния Достоевский передавал мне в кратких чертах летом 1878 г. Тогда же (а не в 1879 г. как сказано но ошибке в воспоминаниях H. H. Страхова) мы ездили в Оптину Пустынь (Прим. издателей – В Оптину Пустынь к старцу Амвросию Достоевский (вместе с Вл. Соловьевым и по его уговорам) поехал летом 1878 г. после смерти своего трехлетнего сына Алексея. Писатель пробыл там два дня и трижды виделся со старцем. – 301.).

См.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 136 – 148

См.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 27. С. 5–25.

Ср.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. 1980. Т. 20. С. 139.

Настойчивое повторение вопроса «что делать?» подчеркивает связь критикуемых Вл. Соловьевым идей с воззрениями Н. Г. Чернышевского

Иоан. 3:3.

В данном случае проблематика речи Вл. Соловьева сходна с проблематикой романа «Бесы».

Ср. воспоминания о монастырском житье Марии Тимофеевны в «Бесах» (Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. 1974. Т. 10. С. 116).

См.: Достоевский Ф. М. Поля. собр. соч. Т. 26.

Из сказанного, мне кажется, ясно, что дело идет не об уступках и компромиссах во внешней борьбе (церковно-политической и национальной), а об устранении внутренней причины этой борьбы чрез духовное примирение на почве чисто религиозной. Пока религиозное внутреннее единство не восстановлено, до тех пор политическая и национальная борьба остается в своих правах.

Рим. 9:4–5; 11:1–2:25–26

Откр. 12:1–2.

Книга К. Н. Леонтьева «Наши новые христиане. Ф. М. Достоевский и гр. Лев Толстой» (М., 1882) состоит из двух статей: «Страх Божий и любовь к человечеству. По поводу рассказа гр. Л. Н. Толстого: «Чем люди живы?"" (впервые напечатана в журнале «Гражданин» (1882. № 54 – 55)) и «О всемирной любви. Речь Ф. М. Достоевского на пушкинском празднике» (впервые опубликована в «Варшавском дневнике» (1880 № 162:169:173)).

Рим. 3:4; Иоан. 8:40; Матф. 10:34; Иоан. 10:16; Пс. 110:10; Иоан. 4:8

См., напр.: Леонтъев К. Собр. соч. М., 1912. Т. 8. С. 203–204

Там же. С. 181–182.

Слова из Православного Символа веры, употребленные Леонтьевым.

Цитата из Леонтьева передана в сокращении.

В данном случае Вл. Соловьев допускает неточность цитирования. Дело в том, что первые две фразы принадлежат Победоносцеву и приводятся Леонтьевым как цитаты. Другие две фразы подверглись серьезному – смысловому – сокращению (ср.: Там же. С. 206:207:210).

Ср.: Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1880 г. Август. Глава: Две половинки (Поли. собр. соч. Т. 26. С. 161 – 170).

См.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. 1976. Т. 14. С. 215–224

Быт. 1:2; Откр. 21:3:5:24–27; 22:1–5.

Откр. 12:1–2

Откр. 19–8

Откр. 21:1–4.