II · 2

Все пробуждать живительным лучом.

Храня свой пыл столетий миллионы.

Нет, ты могуч и мне непостижим

Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,

Ношу в груди, как оный серафим,

Огонь сильней и ярче всей вселенной.

Меж тем как я, добыча суеты,

Игралище ее непостоянства, —

Во мне он вечен, вездесущ, как ты,

Ни времени не знает, ни пространства {*}.

{* Там же, вып. I, стр. 21.}

При свете этого «вездесущего огня» поэзия поднимается до «высей творения» и этим же истинным светом освещает все предметы, уловляет вековечную красоту всех явлений. Ее дело не в том, чтобы предаваться произвольным фантазиям, а в том, чтобы провидеть абсолютную правду всего существующего. Наш поэт с благоговением обращается к своим собратьям по высокому служению:

Сердце трепещет отрадно и больно,

Подняты очи и руки воздеты,

Здесь на коленях я снова невольно,

Как и бывало, пред вами, поэты.

В ваших чертогах мой дух окрылился.

Правду проводит он с высей творенья.

Этот листок, что иссох и свалился,

Золотом вечным горит в песнопеньи.

Только у вас мимолетные грезы

Старыми в душу глядятся друзьями,

Только у вас благовонные розы

Вечно восторга блистают слезами.

С торжищ житейских, бесцветных и душных

Видеть так радостно тонкие краски;

В радугах ваших прозрачно воздушных

Неба родного мне чудятся ласки! {*}

{* Фет, «Вечерние огни», вып. IV, стр. 8—9.}

А вот другая вдохновенная характеристика поэтического вдохновения.