Глава 1, в которой благочестивый читатель извещается о келлии отца Исидора

Чтобы ты знал, любознательный читатель, как живет отец Исидор, соберемся-ко вместе к нему. Мы вышли из Обители Преподобного Сергия Радонежского, прошли Посад и затем пересекли поле, что около скитских прудов. Затем, перейдя мостик, Боголюбивую Киновию и лес, мы оказались меж скитов – Гефсиманского и Черниговского. Только, прежде нежели направиться к Старцу, не позабудем помолиться в подземном храме Черниговской Божией Матери, чудотворной святыне здешних мест. Ведь Старец так любит Ее, что наверняка спросит нас, были ли мы у Нее, как спрашивает об этом решительно всякого своего гостя.

Ну, а теперь пойдем без смущения в Гефсиманский Скит. Подымаемся по деревянной лестнице, проходим кладбищем. Вон, виднеется и домик о. Исидора.

Домик, в котором дважды (т. е. до и после Параклита3, о чем, читатель, смотри ниже) жил о. Исидор, в котором он и умер, расположен в правом углу (если считать от главного входа) Скита, у самой стены. Ранее этот домик принадлежал афонскому старцу Самуилу, в иеромонахах Иоанникию, а после Иоанникия – о. Авраамию, до того пробывшему много лет под землею, в так называемых «пещерах», примыкающих к подземной церкви Черниговской Божией Матери. Домик о. Исидора – маленькая бревенчатая избушечка, состоящая из келлийки, в которой с большим трудом усаживались вплотную четыре-пять человек, да и то на маленьких скамеечках, «прихожки» (как называл ее о. Исидор), в которой едва-едва усаживались двое, и сеничек; кроме того, к прихожке примыкала клеть (в ней о. Исидор ставил самовар). И сенички, и клеть были невелики: самовар занимал всю клеть, а в сенях едва могли разойтись двое, и не толстых. Последние два года жизни о. Исидора к его домику пристроили еще холодные сени, – такие незначительные, что едва ли в них могут стоять два человека.

Но в этом игрушечном домике – много закоулков и уголков. Войдешь в него – и будто вспоминается-вспоминается, а все вспомниться не может, какой-то полузабытый, милый, любезный сердцу сон. Все – самое простое, нищенское; и все – особенное, теплое для взора, тихое. Вещи имеют свои глаза; и обстановка о. Исидора встречала взорами так радушно, провожала такими уветливыми взглядами. Как войдешь – прямо на тебя смотрят святые иконы. У каждой – своя история; каждая связана с каким-нибудь важным именем, но важным не здесь на земле, а в Царстве Небесном. Под иконами – поставец с иерусалимским перламутровым крестом, старым потрепанным Евангелием в кожаном – потертом и лоснящемся – переплете и лампадою на синей стеклянной стойке. Все стены келлии увешаны фотографическими карточками, – все людей связанных духовно с о. Исидором, – картинами, стихами, бумажками от леденцов. Все это – грошовое, но у о. Исидора ничто не бывает бесплодно. Все – символ горнего, все напоминает о высшем. Так и досточудный игумен горы Синайской, святой авва Иоанн Лествичник говорит, что Бого-любцам к радости и божественной любви и слезам свойственно возбуждаться и от мирских и от духовных песней, сластолюбцам же – наоборот4.

Думается даже, что будь на стенах у о. Исидора не лубочные картины, а настоящая живопись, – келлийка потеряла бы свою кроткую уветливость: Бог любит смирение, и в скудости совершается сила Его.

Вот, ты вошел в келлию. Справа от икон – окно, а под ним – столик с набросанными книгами, письмами, бумагами. Слева же от икон – скамеечка, затем – столик, на котором лежали обыкновенно истершаяся епитрахиль, поручи с отрепанными краями и разные нужные вещи, и, затем, полочка. Над столиком – два оконца. На окнах стоят, как говорил Батюшка, «цветы»: банки со мхом, жестянки из-под консервов, – с какой-нибудь выполотой садовником сорной травой, – горлышко бутылки, заткнутое пробкой и налитое водой, чтобы служить сосудом для какого-нибудь «цветка», бутылка с отломанной ветвью ивы; – всего и не припомнишь, что стоит на подоконнике у о. Исидора.

В прихожке – небольшой шкафик с посудой, да столик, на котором иногда устраивался чай. Тут же – деревянные вешалки из суковатых палок, – совсем оленьи рога; и их обязательно показывает посетителю о. Исидор.

Если пройти сенички насквозь, то выйдешь в небольшой садик, шириной никак не более двух аршин, разбитый между скитской стеной и домиком, огибающий домик и огороженный с других сторон высоким тесовым забором с калиткой. Эта – так называемая «Внутренняя Пустынь» о. Исидора, куда он уединяется на молитву и для духовных размышлений. Над «Внутренней Пустынью» растут высокие ивы, иногда всю «Пустынь» убеляющие летящим с них пухом. А Батюшка, с детской радостью, оглядываясь кругом, сообщает: «У меня – снег». Растут еще в «Пустыни» выполотые садовником травы, крапива, лук; иные – в жестянках, подобранных Старцем из сора, иные – прямо в земле. Тут же живут у Старца жабы и всякая тварь живая. Имеется столик на обрубке дерева, еще обрубок для сидения, сидение, сложенное из камней, которые с разных мест стащил сюда хозяин «Пустыни». Но у всего, что ни видит здесь твой глаз, – свое символическое значение: ива – это дуб Мамврийский, под которым праотец Авраам принял Пресвятую Троицу5; каменное сидение – это Фиваидская скала6; ветвистые сучья с деревянным крестом между ними, прибитые к дереву (что прямо против калитки) в углу «Пустыни» и напоминающие оленьи рога, – это, по словам Старца, видение Евстафия Плакиды7. В «Пустыни» нет ни одного уголка без значения. Самый воздух растворен воспоминаниями о жизни Праотцев и Святых, и для о. Исидора события Священной и Церковной Истории гораздо ближе, ярче и живее, нежели сутолока мира.

Если отворить калитку, то можно выйти из «Пустыни Внутренней» в «Пустынь Наружную», лежащую перед домиком. Это – место неогороженное, лишь слегка защищенное деревьями и кустами. Тут, под сенью дерев, вкопан в землю круглый стол, а кругом него – «мебель», как говорил о. Исидор, то есть «диван», «кресло», «стул» и прочее из кривых сучьев и досок. О. Исидор сам сколотил эту мебель. Трудно представить себе что-нибудь более нескладное.

В летнее время Батюшка угощал чаем иногда в этой «Внешней Пустыни». Подведет, бывало, гостя к «мебели» и заявит с улыбкой: «У меня – и диван. Тут очень хорошо полежать, отдохнуть. Я часто тут отдыхаю. Хорошо». «Вот, батюшка, полежите», обращался он иногда к Архиерею. А какое хорошо лежать, – на сучьях, из которых некоторые упираются остриями в бока! Кругом «мебели» располагалось несколько маленьких гряд: две – с овощами, а одна – с клубникой. Тут же произрастал смородинный куст.