Буддийское настроение в поэзии · 28

Эти враны необходимы только затем, чтобы рифмовать с Балканы рифма хотя недурная, но и не настолько богатая, чтобы для нее стоило чем-нибудь жертвовать. Рифмы вообще составляют слабую сторону в стихах нашего поэта. Действительно богатых, неожиданных нет почти вовсе; избитых и слабых, вроде: любовь — кровь, ясен — прекрасен — очень много, а немало и совсем предосудительных. Иногда — никогда, кров — покров, пришла прошла, томной — темной — после таких рифм остается рифмовать: смелый не смелый, фунта — полфунта; сюда же принадлежит излюбленная гр. Кутузовым рифма счастья — участья; раз согрешить такою жалкою рифмою еще можно, но повторять ее многократно — не годится. Нельзя одобрить: смерть — твердь, мощь — дождь, язык — миг; сознал я — залился есть рифма мнимая, ибо слог ся произносится в действительности как са; наконец, ободрясь и тарантас почти так же мало похоже на рифму, как перекрестясь и Стасов.

Я знаю, что нет у нас поэта безгрешного по части рифм, но если бы такой факт и составлял право, то во всяком случае гр. Кутузов злоупотребляет этим правом; я насчитал у него более трехсот пар неправильных рифм, — для двух маленьких томов это слишком много! И тем более это странно, что в своих критических отзывах о некоторых поэтах он ставит безупречность рифмы как неизбежное условие для достоинства стихотворения. Я не совсем разделяю такую строгость в смысле эстетическом, но зато с точки зрения этической не подлежит никакому сомнению, что писатель непременно должен исполнять сам те требования, которые он предъявляет своим собратьям: имже бо судом судите…

Разобрав так подробно сочинения гр. Кутузова и приведя — наряду с несколькими плохими — так много истинно прекрасных стихов, я хотел, между прочим, показать и оправдать высокое мнение, которое я имею о поэтическом таланте этого писателя. Этим объясняется и резкость моей критики: кому много дано, с того много и взыщется. Обличение стихотворцев бездарных, — если кому есть охота этим заниматься, — имеет в виду только благо читателей, предохранение их от неприятного чтения. Такой филантропической цели не может быть при указании недостатков и промахов поэта столь талантливого, как гр. Кутузов. Но здесь зато критика может иметь отчасти в виду пользу самого критикуемого автора. Бездарного стихоплета исправит только могила, но талантливый поэт может до некоторой степени быть исправлен и критикою, — разумеется, если он свободен от мелкого самолюбия и тупого самодовольства. Почтенный автор «Рассвета», конечно, выше такой ограниченности. Как бы, впрочем, он ни отнесся к тем или другим моим замечаниям — одного он во всяком случае не может отвергнуть, так как оно не есть мое мнение или вывод, а прямое указание на факт его собственного опыта — разумею тот факт, что основное настроение, вдохновлявшее его поэзию, достигнув своего крайнего выражения в апофеозе смерти, тем самым исчерпало все свое содержание, перестало быть источником новых вдохновений, и муза его преждевременно, в самом цветущем возрасте захирела, и вот уже двенадцать лет напоминает о себе лишь редкими отзвуками былого. Поэт не может отрицать той очевидной истины, что в прежнем направлении, на почве настроения, породившего «Рассвет», ему больше сказать нечего. Если бы он тем не менее продолжал как ни в чем не бывало сочинять в изобилии искусственные стихи, лишенные искренности и вдохновения, то нам пришлось бы признать дело его безнадежным. Но к чести для себя и к утешению для нас, гр. Кутузов не насилует, вообще говоря, своего таланта и не кривит душою. Высказав с убеждением, что «прекрасен жизни бред», но что действительно хороша только смерть, — взгляд, после которого остается только умереть, а отнюдь не писать стихи, наш поэт хотя, слава богу, не решается на первое, однако воздерживается и от второго. Так как ему нечего больше сказать, то он молчит. Такое положение достойно, симпатично и позволяет надеяться, что для поэта есть еще будущее, что творческий дар его еще может возродиться. Из собственного многолетнего опыта поэт должен сделать вывод, что его прежнее настроение, будучи бесплодным, не может быть истинным. А отсюда для него должна явиться нравственная необходимость перейти от отрицательного языческого взгляда к положительному, христианскому — принять мыслию, чувством и делом ту истину, которую на словах ему уже случалось изредка исповедовать. Для искренней перемены в этом смысле есть, конечно, огромное препятствие, поскольку господствующее настроение писателя связано с самою его натурой. Однако человек вообще, а человек духовно одаренный тем более не есть только продукт натуры, но также разум, определяющийся силою истины. К тому же эта истина не исключает никакого естественного настроения, а лишь вводит каждое в его законные пределы. В частности, пессимизм, как я раньше сказал, имеет, при правильном применении, свою относительную истину; лишь бы только он не претендовал быть последним, решающим словом, лишь бы только он не переходил в культ смерти и в проповедь бездушия.

Я не хочу допустить, чтобы внушения эгоистического безучастия и мертвой косности действительно заглушили в душе нашего поэта голос лучшего сознания, говорящий о солидарности всех и о том, что жизнь имеет положительный смысл в свободном движении к совершенной правде, с верою в ее окончательное торжество. Наш поэт не решится противоречить этому лучшему сознанию на словах, — отчего же он не проникнется им на деле? Я не теряю надежды, что последние двенадцать лет были для него пустыми и бесплодными лишь в смысле видимых обнаружений творчества, но что они не прошли напрасно для его внутренней душевной работы и что он перейдет, наконец, от религии смерти к религии воскресения; это было бы началом воскресения и для его поэтической деятельности.

Впервые напечатана в «Вестнике Европы», 1894, № 5, с. 329—346; № 6, с. 687—708.

Статья как бы начинает цикл литературно-критических работ о русских поэтах, над которым Вл. Соловьев работал до конца жизни. Творчество графа А. А. Голенищева-Кутузова было интересно для критика возможностью проследить те изменения, что, при внешнем следовании пушкинской традиции, происходили в русской поэзии конца XIX в. и, как полагал Соловьев, означали отход от основных принципов христианской морали. Соловьев хорошо знал Голенищева-Кутузова, но их отношения не отличались ровностью. В июле 1893 г. он сообщал брату Михаилу: «Я возобновил дружеские отношения с Кутузовым, которые были прерваны четыре года тому назад» (Письма, 4, 127). Мировоззрение Голенищева-Кутузова, эпигона дворянской усадебной культуры, едва ли имело ту цельность, которую находил в нем Соловьев. Главный мотив его поэзии — тоска по идеализированному дворянскому прошлому. Достаточно распространенные в русской культуре пореформенного времени, эти настроения никак не могут быть отнесены к нехристианским. Как поэта Соловьев ставил Голенищева-Кутузова достаточно высоко и не без доли иронии признавал его превосходство над собою: «…мне приходит в голову: философично ли я поступаю, предлагая публике свои стихотворные бусы, когда существуют у нас: алмазы Пушкина, жемчуг Тютчева… бирюза Голенищева-Кутузова» (Письма, 1, 226). Следует отметить, что литературно-эстетические требования, предъявляемые критиком к поэзии Голенищева-Кутузова, превышали творческие возможности поэта, второстепенного и не пользовавшегося известностью у читающей публики. Последнее обстоятельство отчасти объясняет пространные выписки, которые делал Соловьев.

1 Употребляя слово «буддизм» и придавая ему несколько сниженно-ироническое звучание, Соловьев имеет в виду лишь один из аспектов буддийского мировоззрения: стремление к смерти как к торжеству над жизнью. Для Соловьева «буддийское настроение» противоположно христианскому началу.

2 Соловьев рецензирует и цитирует издание 1894 г. Предыдущие издания: Стихотворения графа А. А. Голенищева-Кутузова. СПб., 1884. 256 с.: Стихотворения графа А. А. Голенищева-Кутузова. 1880—1890. 76 с. Б. м. и г. (Отд. отт. из журнала «Русский вестник», 1891, № 4).

3 Из стихотворения А. С. Пушкина «Перед гробницею святой…» (1831), посвященного памяти полководца М. И. Кутузова (правильнее Голенищева-Кутузова). У Пушкина:

..сей остальной из стаи славной

Екатерининских орлов.

Соловьев обыгрывает принадлежность поэта к знаменитому роду.

4 А. С. Пушкин, Евгений Онегин, гл. вторая, строфа I.

5 Шакъямуни — одно из имен основателя буддизма, индийского царевича Гаутамы, который в поисках истины стал Буддой — Просветленным.

6 Здесь и далее Соловьев цитирует поэму А. А. Голенищева-Кутузова «Старые речи» (1879).

7 А. С. Пушкин, Евгений Онегин, глава восьмая, строфа XLVII. Неточная цитата.

8 А. А. Голенищев-Кутузов, Сказка ночи (1880).

9 Здесь и далее Соловьев цитирует поэму «Дед простил» (1881).

10 Поэма «Рассвет», разбираемая ниже, была написана в 1882 г.

11 Моисей — библейский пророк и законодатель, составитель «Пятикнижия». Десять заповедей (Десятословие) Моисея, сказанные им израильскому народу у горы Синай (Исх. 20, 1—17), легли в основу христианской нравственности.

12 Авторская датировка поэмы «В тумане» — 1883 г.

13 Стихотворение «Гашиш» написано в 1875 г.

14 Небольшая поэма «Старики» была написана в конце 1877 г.

15 Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна — герои повести Н. В. Гоголя «Старосветские помещики» (1835).

16 Турецкая крепость Плевна была взята русскими войсками 28 ноября (10 декабря) 1877 г.

17 Баллада «Смерть Святополка» написана в 1878 г. Ее герой, князь киевский и туровский Святополк Окаянный (ок. 980—1019), совершил, согласно летописному преданию, страшные злодеяния (убийство братьев, измена, клятвопреступления). Сомнения Соловьева неосновательны: в начале XI в. в Моравии вполне мог действовать монах греко-восточной (православной) церкви.

18 Сказка «Лес» является поэтическим переложением одноименной новеллы А. Доде.

19 Стихотворения «Прошумели весенние воды…», «Снилось мне утро лазурное, чистое…», «Не смолкай, говори…», «Для битвы честной и суровой…» и др., цитируемые далее Соловьевым, в Собрании сочинений Голенищева-Кутузова не датируются.

20 А. К. Толстой, «Иоанн Дамаскин» (1858). Здесь, как и во многих других случаях, Вл. Соловьев пренебрегает авторской пунктуацией. В дальнейшем подобные моменты специально не оговариваются.

21 Басня И. А. Крылова «Крестьянин и смерть» (1808).