Буддийское настроение в поэзии · 4

Она умолкнула, и посреди молчанья

Ясней, понятней слов, послышались рыданья.

Я их не прерывал. Что мог сказать я ей?

Сама природа-мать ее слезам внимала,

И ночь-волшебница любовней и нежней

Свой голубой покров над нею простирала.

Смиряла бережно мятеж больной души

И ласковый привет шептала ей в тиши.

А месяц между тем всплывал все выше, выше,

Все необъятнее, все глубже был покой,

Неотразимей он овладевал душой,

И слезы все лились обильнее и тише.

Грозы стихал порыв, и грусти кроткий луч

Из-под густых ресниц, слезами отягченных,

В глазах, вновь для меня знакомых и смягченных,

Блеснул мне как лазурь сквозь убегавших туч.

За подобные стихи можно простить автору и недостатки содержания, и некоторые странности вроде следующей. Выплакавшись вволю, героиня обращается к своему безмолвному собеседнику, между прочим, с такими словами:

Вас — пришлого в дому, чужого человека

Я мужу предпочла! Я с вами заодно

Его обманывать тайком хотела…

Непонятно, какой смысл имеет здесь указание на пришлого, чужого. Разве было бы лучше, если бы она захотела иметь любовником своего родного отца, брата или рожденного в дому служителя? Это напоминает известный анекдот о девице, которая говорила: «Хорошо было тебе, матушка, за батюшку замуж идти, а мне-то каково — за чужого!» Было бы более понятно и согласно с обстоятельствами дела, если бы вместо того, чтобы упрекать себя за предпочтение чужого, она упрекнула своего сообщника за то, что, будучи не совсем чужим, а близким приятелем ее мужа, он решился его обманывать; но и в таком случае не следовало бы видеть отягчающего обстоятельства в том, что обман производился тайком, ибо «откровенный и прямодушный обман» еще менее возможен, чем «родной любовник». Если бы героиня говорила так несообразно в начале своей истерики, то можно было бы подумать, что автор намеренно изобразил замешательство ее мыслей, но так как она говорит это, уже успокоившись, то здесь очевидный недосмотр, который необходимо будет исправить в следующем издании.

Повторяю, не только эти мелочи, но и более существенные недостатки характеров и действия не имеют особенной важности в этой лирической поэме. Главное здесь — не лица и не то, что с ними происходит, а настроение, которое воплощается в живых образах рассказа и остается после его чтения. Это настроение есть с начала до конца — безнадежность. Жизнь бессмысленна, а счастье — мгновенная и обманчивая случайность. Герой раньше своей неудачи уже не верит в возможность счастья — разве только в ту единственную минуту, когда он стал неуместно благодарить за него. Он уже не верит на другой день, когда «объят неведомой и странною тревогой, он шел не торопясь пустынною дорогой… И самая любовь, как ночь в красе своей, все становилася бледней и холодней». А вот его заключение и мораль всего рассказа.

К чему мечтания, надежды лживый бред?!

Блажен, чье счастие судьбою позабыто.

Мое мелькнуло мне на миг и уж разбито!

Разбито почему? За что? — Ответа нет.

Но если бы оно и не было разбито несчастным случаем, то все-таки оно оказалось бы несостоятельным. В чем герой (или автор за него) полагает цель жизни, как он понимает ее смысл? Что мог и хотел он предложить бедной женщине, неудовлетворенной житейскою пустотою?

Той целью жизнь была во что бы то ни стало,

Жизнь, полная страстей, веселья и тревог,

С мечтами юности, с исканьем идеала,