Глава 1

[46]

Лк. I гл., от 5 до 25 стиха включительно.

В стихах этих рассказываются чудесные события, относящиеся к рождению Иоанна Крестителя. События эти не имеют не только ничего общего с учением Иисуса Христа и возвещением о благе, но даже не касаются самого Иисуса Христа, и потому, как бы эти события ни были понимаемы, они ничего не могут изменить в смысле учения Иисуса Христа.

Лк. I гл., 26—79 включительно.

Стихи эти излагают чудесные события, предшествовавшие рождению Иисуса Христа, и связываются с такими же чудесными и чуждыми учению событиями, сопровождавшими рождение Иисуса Христа.

Мф. I гл., 1—17 включительно, и Лк. III гл., 23—38 включительно.

В стихах этих излагаются два родословия Иисуса Христа. Если бы даже родословия эти и были согласны между собою, они не касаются учения и, как бы ни были понимаемы, ничего не могут ни прибавить, ни убавить, ни изменить учения, и потому все выписанные стихи должны быть отнесены к прибавлению.

Toῦ δὲ Χριστοῦ ’Ιησοῦ ἡ γένεσις οὕτως ἧν. Μνηστευθεἱσης τῆς μητρὀς αὐτοῦ Μαρἰας τφ ’Ιωσἡφ, πρἰν ἢ συνελθεῖν αὐτοὺς εὑρέθη ἐν γαστρὶ ἔχουσα ἐϰ πνεύματος ἁγίου. ’Ιωσὴφ δὲ δ ἀνὴρ αὐτῆς, δἰϰαιος ὢν ϰαὶ μὴ [47]θέλων αὐτὴν δειγματίσαι, ἐβουλήθη λάθρα ἀπολῦσαι αὐτήν. Ταῦτα δὲ αὐτοῦ ἐνθυμηθέντος, ἰδοὺ ἄγγελος Κυρίου ϰατ’ ὄναρ ἐφάνη αὐτώ λέγων Ἰωσὴφ υἱὸς Δαυείδ, μὴ φοβηθῆς παραλαβεῖν Μαρίαν τὴν γυναῖϰά σου, τὸ γὰρ ἐν αὐτῆ γεννηθὲν ἐϰ πνεύματός ἐστιν ἁγίον. Τέξεται δὲ υἱὸν ϰαὶ ϰαλέσεις τὸ ὄνομα αὐτοῦ ᾽Ιησοῦν, αὐτὸς γὰρ σώσει τὸν λαὸν αὐτοῦ ἀπὸ τῶν ἁμαρτιῶν αυτῶν.

Ἔγερθεὶς δὲ ὁ ’Ιωσὴφ ἀπὸ τοῦ ὕπνου ἐποίησεν ὡς προσέταξεν αὐτφ ό ἄγγελος Κυρίου ϰαὶ παρέλαβεν τὴν γυναῖϰα αὐτοῦ. Καί οὐϰ ἐγίνωσϰεν αὐτὴν ἕως (οὗ) ἔτεϰεν υἱὸν ϰαὶ ἐϰάλεσεν τὸ ὄνομα αὐτοῦ Ἰησοῦν.

1) Слова: «от духа святого» в этом месте означают рождение свыше, то самое рождение, которое по беседе с Никодимом свойственно всем людям.

Стихи 22, 23 утверждают, что рождение Иисуса исполнило пророчество. Это пророчество в высшей степени натянуто и не только не подтверждает, но подрывает тезис писателя.

Смысл стихов следующий:

Была девица Мария. Девица эта забеременела неизвестно от кого. Обрученный с нею муж пожалел ее и, скрывая ее срам, принял ее. От нее-то и неизвестного отца родился мальчик. Мальчика назвали Иисус. (И этот-то Иисус был разумение во плоти. Он-тο и явил миру Бога, которого никто не знал и не знает.) И этот-то Иисус был тот Иисус, сын Божий, который дал миру то учение, о котором говорит Иоанн и которое изложено в Евангелиях.

Лк. II гл., 1—12 ст. включительно.

Мф. II гл., 1—12 ст.

Лк. II гл., 22—38 ст. включительно.

Мф. II гл., 13—23 ст. »

Лк. II гл., 39 ст.

В стихах этих описывается рождение Иисуса Христа и странствование его с матерью, сопровождаемое чудесными событиями и предсказаниями.

Стихи эти не содержат в себе ничего, относящегося к учению Иисуса и даже до событий, которые могли иметь влияние на него. Объяснение этих глав есть то, что это — легенды, образовавшиеся, как они и теперь образовываются, вокруг детства лица, получившего после своей смерти большое значение. Мотив этих глав есть придание как можно большей важности лицу посредством чудес и пророчеств. Низменный тон этих описаний, в особенности у Луки, напоминающий многие апокрифические сказания, поражают своею несоответственностью с другими местами тех же книг.

Нельзя себе представить человека, который бы, поняв вполне учение, выраженное во вступлении Иоанна, признавал бы легенды о рождении. Одно исключает другое. Для того, кто понял значение сына Божия, как сына разумения, как оно объяснено во вступлении, для того рассказы о событиях, предшествовавших [49]рождению Иоанна и Иисуса Христа, и рассказ о самом рождении и последующих обстоятельствах не могут быть понятны, а главное — нужны. Тот же, кто приписывает значение и важность чудесному рождению Иисуса от девы и духа святого, как мужа, очевидно, не понял еще значения сына разумения.

Значение всего места то, что оправдывается позорное рождение Иисуса Христа. Сказано, что Иисус Христос был разумение, он один явил Бога. И этот самый Иисус Христос родился в самых считающихся постыдными условиях, от девы.

Все эти главы суть оправдания с человеческой точки зрения этого позорного рождения. Позорное рождение и незнание Иисусом своего плотского отца есть единственная черта этих глав, имеющая значение для последующего учения Иисуса Христа.

Тὸ δὲ παιδίον ηὔξανεν ϰαὶ ἐϰραταιοῦτο πληρούμενον σοφία, ϰαι χάρις θεοῦ ἦν ἐπ’ αὐτό.

Καὶ ἐπορεύοντο οἱ γονεῖς αὐτοῦ ϰατ’ ἔτος εἰς Ἱερουσαλὴμ τῆ ἑορτῆ τοῦ πάσχα. Καὶ ὅτε ἐγένετο ἐτῶν δώδεϰα, ἀναβαινόντων αὐτῶν ϰατὰ τὸ ἔθος τῆς ἑορτῆς ϰαὶ τελειωσάντων τὰς ἡμέρας, ἐν τῷ ὑποστρέφειν αὐτοὺς ὑπέμεινεν Ἰησοῦς ὁ παῖς ἐν Ἰερουσαλήμ, ϰαι οὐϰ ἔγνωσαν οἱ γονεῖς αὐτοῦ. Νομίσαντες δὲ αὐτὸν εἶναι ἐν τἧ συνοδία ἧλθον ἧμέρας ὁδὸν ϰαἰ ἀνεζήτουν αὐτὸν ἐν τοῖς συγγενεῦσιν ϰαὶ τοῖς γνωστοῖς, ϰαὶ μὴ εὑρόντες υπέστρεψαν εἰς Ἰερουσαλὴμ ἀναζητοῦντες αὐτόν. Καὶ ἐγένετο μετὰ ἡμέρας τρεῖς, εὗρον αὐτὸν ἐν τῷ ἱερῷ ϰαθεζόμενον ἐν μέσφ τῶν διδασϰάλων ϰαὶ ἀϰοὑοντα αὐτῶν ϰαὶ ἐπερωτῶντα αὐτούς Ἐξίσταντο δὲ πάντες οἱ ἀϰούοντες αὐτοῦ ἐπὶ τἦ συνέσει ϰαὶ ταῖς ἀποϰρίσεσιν αὐτοῦ. Καὶ ἰδόντες αὐτὸν ἐξεπλάγησαν, ϰαὶ εἷπεν πρὸς αὐτὸν ἡ μήτηρ αὐτοῦ Τέϰνον, τί ἐποίησας ἡμῖν οὕτως; Ἰδοὺ ὁ πατήρ σου ϰαὶ ἐγὼ ὀδυνώμενοι ζητοῦμέν σε. Καὶ εἶπεν πρὸς αὐτούς Τί ὅτι ἐζητεῖτέ με; Οὐϰ ἤδειτε ὅτι ἐν τοῖς τοῦ πατρός μου δεῖ εἶναί με; ϰαὶ αὐτοὶ οὐ συνῆϰαν τὸ ῥῆμα ὃ ἐλάλησεν αὐτοῖς. Καὶ ϰατέβη μετ’ αὐτῶν ϰαι ἦλθεν εἰς Ναζαρέτ, ϰαὶ ἦν ὑποτασσόμενος αὐτοῖς. Καὶ ἡ μήτηρ αὐτοῦ διετήρει πάντα τὰ ῥήματα ἐν τῆ ϰαρδία αὐτῆς. Καὶ Ἰησοῦς προέϰοπτεν τῆ σοφία ϰαὶ ἡλιϰία ϰαὶ χάριτι παρὰ θεῷ ϰαὶ ἀνθρώποις.

1) Все стихи эти переводятся без изменения смысла и потому не требуют разъяснения.

Καὶ αὐτὸς ἦν Ἰησοῦς ἀρχόμενος ὡσεὶ ετῷν τριάϰοντα, ὢν υἱός, ὡς ἐνομίζετα. Ἰωσήφ.

1) Стих 23-й из III-й главы помещен здесь для последовательности изложения. Стихи же об Иоанне Крестителе войдут в свое место.

Смысл стихов следующий:

О детстве вообще Иисуса передается только то, что и без отца он рос, мужал и становился разумен не по годам, так что видно было, что Бог любил его. В частности, из всего детства его передается один только случай о том, как он пропал, когда Мария и Иосиф были у праздника в Иерусалиме, и как его нашли в храме с учителями. Он слушал и спрашивал, и все дивились его разуму.

Мать стала упрекать его за то, что он ушел от них, за то, что они искали его. А он сказал ей: чего же вы искали? Разве не знаете, где искать всякого человека: в доме отца. У меня ведь нет отца — человека, стало быть, отец — Бог. Храм — дом Бога. Если бы вы искали меня в доме отца моего, в храме, вы бы нашли меня.

Рассказ этот, кроме указания на необыкновенный в детстве разум Иисуса, особенно ясно выставляет тот естественный ход [52]мысли, по которому умный заброшенный ребенок, видевший вокруг себя детей, у которых у всех есть плотские отцы, и не знавший себе отца плотского, признал отцом своим — начало всего — Бога. Понятие о том, что Бог есть отец всех людей, было выражено в еврейских книгах. Малахия II, 10: Разве не один у нас всех отец? Разве не один Бог сотворил нас всех?

Ἐγένετο Ἰωάννης, ὁ βαπτίζων ἐν τἧ ἐρήμφ, ϰηρύσσων βάπτισμα μετανοίας εἰς ἄφεσιν ἁμαρτιῶν.

1) Βαπτίζω — купаю, омываю. Я предпочитаю народное выражение «купать» слову «крестить», потому что «крещение» получило церковное значение таинства и не выражает самого действия, выражаемого глаголом βαπτίζω.

2) Εὶς я перевожу: в знак, как оно весьма часто переводится, так как значение в здесь не применимо.

3) Μετάνοια — слово в слово — передумание, изменение мысли. «Покаяние» верно бы передавало значение слова, если бы слово «покаяние» не получило свойственного ему церковного значения. Я ставлю слово обновление, имеющее в народном языке значение покаяния, но не столько в смысле раскаяния, сколько в смысле внутреннего изменения.

4) Ἁμαρτία — значит грех, но не в смысле греха религиозного, но греха в смысле ошибки, огреха; и потому я перевожу это слово через заблуждение.

Αὐτός δὲ ὁ Ἰωάννης εἶχεν τὸ ἔνδυμα αὐτοῦ ἀπὸ τριχῶν χαμήλου ϰαὶ ξώνην δερματὶνην περὶ τὴν ὀσφὺν αὐτοῦ, ἡ δὲ τροφὴ ἤν αὐτοῦ ἀϰρίδες ϰαὶ μέλι ἄγριον. [53]

1) Ученые предполагают, что под словом «дикий мед» надо разуметь резину деревьев. Для того, чтобы быть понятным и выразить ту же строгость поста, я употреблю слово зелье.

Ἀρχὴ τοῦ εὐαγγελίου Ἰησοῦ Χριστοῦ (υἱοῦ θεοῦ).

Καθὼς γέγραπται ἐν τῷ ᾿Ησαἲα τῷ προφήτη Ἰδοὺ ἀποστέλλω τὸν ἄγγελόν μου πρὸ προσώπου σου, ὃς ϰατασϰευάσει τὴν ὁδόν σου.

1) Для связи слов: Начало возвещения и слов: как написано у пророков — необходимо вставить слово было так, т. е. что начало возвещения было так, что по словам пророчеств таких-то явился Иоанн Креститель.

Φωνὴ βοῶντος ἐν τῆ ἐρήμφ Ἑτοιμάσατε τὴν ὁδὸν Κυρίου, εὐθείας ποιεῖτε τὰς τρίβους αὐτοῦ.

Πᾶσα φάραγξ πληρωθήσεται ϰαὶ πᾶν ὄρος ϰαὶ βουνὸς ταπεινωθήσεται, ϰαὶ ἔσται τὰ σϰολιὰ εἰς εὐθείας ϰαὶ αἱ τραχεῖαι εἰς ὁδοὐς λεἰας ϰαὶ ὄψεται πᾶσα σὰρξ τὸ σωτήριον τοῦ θεοῦ.

1) Перестановку знаков и потому изменение смысла изречения беру из книги Reuss, Les prophètes, tome second (Пророки, том второй) (1878).

Голос взывает:

В пустыне проложите путь Вечному! Выровняйте в степи дорогу Богу нашему! Все низины да повысятся, Все возвышенности и высоты да понизятся, Кривизны выпрямятся, И скалистые гребни гор сравняются с долинами, Чтобы явилась слава Вечного И чтобы вкупе узрели ее все смертные! Уста Вечного изрекли это.

Мф. III, 1; Лк. III, 1. В стихах этих изложены исторические события, не относящиеся ни до Иисуса Христа, ни к содержанию учения.

Μετανοεῖτε, ἤγγιϰε γὰρ ἡ βασιλεἰα τῶν οὐρανῶν.

1) ῎Ηγγιϰε есть перфект и означает то, что совершилось и теперь совершается. Глагол значит приближаюсь. В форме перфекта он означает то, что царство Бога уже приблизилось так, что больше приближаться не может. И действительно, по всем пророчествам царство Бога было в будущем и приближалось. Теперь же оно совсем приблизилось. И потому ἤγγιϰε должно быть переведено в этом месте теперь пришло, наступило. [55]

2) Царство небесное. Слова эти получили свое церковное значение. Они означают царство, составленное из всех верующих. Царем в нем Иисус Христос. Очевидно, не об этом царстве небесном мог до Иисуса говорить Иоанн Креститель. В устах Иоанна Крестителя и Иисуса Христа слова эти должны иметь значение, понятное для всех тогдашних слушателей. Царство небесное для всех слушающих евреев означало пришествие Бога в мир и воцарение его над людьми, то, чем переполнены все пророчества Захария, Иоссии, Малахии, Иоиля, Иеремии. Особенность смысла речей Иоанна Крестителя от других пророков состоит здесь в том, что, тогда как другие пророки неопределенно говорили о будущем воцарении Бога, Иоанн Креститель говорит, что царство это наступило и воцарение совершилось. Все почти пророки при этом воцарении Бога предсказывали внешние чудесные, страшные события, один только Иеремия предсказывал воцарение Бога в людях не внешними явлениями, а внутренним соединением Бога с людьми, и потому утверждение Иоанна Крестителя о том, что царство небесное наступило, несмотря на то, что не было никакого страшного явления, надо понимать так, что наступило то внутреннее царство Бога, о котором предсказывал Иеремия.

Τότε ἐξεπορεύετο πρὸς αὐτὸν ‘Ιεροσόλυμα, ϰαὶ πᾶσα ἡ Ἰουδαία, ϰαὶ πᾶσα ἡ περίχωρος τοῦ Ἰορδάνου.

Καὶ ἐβαπτίζοντο ἐν τῷ Ἰορδάνη ποταμῷ ὐπ’ αὐτοῦ, ἐξομολογούμενοι τὰς ἁμαρτίας αὐτῶν.

῎Ελεγεν οὖν τοῖς ἐϰπορευομένοις ὄχλοις βαπτισθῆναι ὑπ’ αὐτοῦ Γεννήματα ἐχιδνῶν.

1) У Мф. III, 7, сказано, что следующие затем слова Иоанна обращены только к фарисеям и саддукеям. У Луки же сказано, что они обращены ко всем. Так как в словах нет ничего исключительно относящегося к фарисеям и саддукеям, то версия Луки предпочтительнее.

2) Есть поверие, что змеи предчувствуют пожар и уползают из того места, где ему быть.

Τίς ὑπέδειξεν ὑμῖν φυγεῖν ἀπὸ τῆς μελλούσης ὀργῆς;

1) Ὀργή — нрав, «выражение воли». Я перевожу «воли Божией».

Ποιήσατε οὖν ϰαρποὺς ἀξίους τῆς μετανοίας.

1) Ἄξιος с родительным: «достойный чего, такой же, как», по-русски не переводимо вполне точно и передается ближе всего словом: согласный с.

Слова, служащие продолжением 8-го стиха Лк. III, о том, что иудеи считают отцом своим Авраама, относятся только к иудеям и не заключают в себе никакого поучения и, кроме того, прерывают речь о плодах и дереве, и потому пропускаются.

Ἤδη δὲ ϰαὶ ἡ ἀξίνη πρὸς τὴν ῥίζαν τῶν δένδρων ϰεῖται πᾶν οὖν δένδρον μὴ ποιοῦν ϰαρπὸν ϰαλὸν ἐϰϰόπτεται ϰαὶ εἰς πῦρ βάλλεται.

Καὶ ἐπηρώτων αὐτὸν οἱ ὄχλοι, λέγοντες Τί οὖν ποιήσομεν;

Ἀποϰριθεὶς δὲ λέγει αὐτοῖς Ὁ ἔχων δύο χιτῶνας, μεταδότω τῷ μὴ ἔχοντι ϰαὶ ὁ ἔχων βρώματα, ὁμοίως ποιείτω. [57]

Ἦλθον δὲ ϰαὶ τελῶναι βαπτισθῆναι ϰαὶ εἶπον πρὸς αὐτὸν Διδάσϰαλε, τί ποιήσωμεν:

1) Τελώνης — сборщик податей. Подати были на откупе, и потому сборщики были откупщики.

‘О δὲ εἶπεν πρὸς αὐτοὺς Μηδὲν πλέον παρὰ τὸ διατεταγμένον ὑμῖν πράσσετε.

Ἐπηρώτων δὲ αὐτὸν ϰαὶ στρατευόμενοι, λέγοντες Τί ποιήσωμεν ϰαὶ ἡμεῖς; Καὶ εἶπε πρὸς αὐτοὺς Μηδένα διασείσητε, μηδὲ συϰοφαντήσητε, ϰαὶ ἀρϰεῖσθε τοῖς ὀψωνίοις ὑμῶν.

Стих 15-й говорит по Луке, что следующие слова о том, что тот, кто сильнее его, идет в мир, сказаны Иоанном в ответ на предположение о том, что он Христос. Но слова эти прямо [58]продолжают только речь о приготовлении пути для того, кто идет, и вовсе не отвечают на мнимый вопрос: Христос ли он, или нет. Он не говорит того, что он Христос или не Христос, ни того, что тот, кто идет после него, — Христос или нет; даже у Иоанна этого не сказано; и потому этот стих пропускается.

Πολλὰ μὲν οὖν ϰαὶ ἕτερα παραϰαλῶν εὐηγγελίζετο τὸν λαόν.

Ἐγὼ μὲν βαπτίζω ὑμᾶς ἐν ὕδατι, εἰς μετάνοιαν ό δὲ ὀπίσω μου ἐρχόμενος ἰδχυρότερός μου ἐστίν, οὖ οὐϰ εἰμί ἱϰανὸς τὰ ὑποδήματα βαστάσαι αὐτὸς ὑμᾶς βαπτίσει ἐν Πνεύματι ‘Αγίφ ϰαὶ πυρί.

Ἐγώ ἐβάπτισα ὑμᾶς ὕδατι αὐτὸς δὲ βαπτίσει ὑμᾶς Πνεύματι ‘Αγίφ.

1) Βαπτίζω, кроме значения: купание, имеет значение и очищение, и по смыслу места здесь должно быть переведено словом: очистить.

2) «Духом святым и огнем». Слово святым прибавлено, как и значится в некоторых списках и цитатах древних церковных писателей, и как оно прибавляется почти везде к слову дух. Слово огнем не стоит у Марка, но прибавлено у Луки и Матфея. Мысль та, что как хозяин очищает гумно огнем, так очистит вас тот, кто сильнее духом.

Οὗ τὸ πτύον ἐν τῆ χειρὶ αὐτοῦ, ϰαὶ διαϰαθαριεῖ τὴν ἅλωνα αὐτοῦ, ϰαὶ συνάξει τὸν σῖτον αὐτοῦ εἰς τὴν ἀποθήϰην, τὸ δὲ ἄχυρον ϰαταϰαύσει πυρὶ άσβέστψ. [59]

Τότε παραγίνεται ὁ Ἰησοῦς ἀπὸ τῆς Γαλιλαίας ἐπί τὸν Ἰορδάνην πρὸς τὸν Ἰωάννην, τοῦ βαπτισθῆναι ὑπ᾽ αὐτοῦ.

Καὶ βαπτισθεὶς ὁ Ἰησοῦς ἀνέβη εὐθὺς ἀπὸ τοῦ ὕδατος·

Стихи 14-й и 15-й Мф. III не вполне понятны и в том смысле, в котором они понимаются, ничего не прибавляют к учению.

Продолжение 16-го стиха Мф. III и Mp. I, 10, Лк. III, 22, говорят о чуде, о событии неестественном и непонятном. Стихи эти ничего не прибавляют к учению, но, напротив, затемняют его. О том, как чудеса нарушают смысл учения, будет сказано в своем месте.

В чем состояло учение Иоанна? Обыкновенно говорят, что мы ничего или очень мало знаем о том, что проповедовал Иоанн. И действительно, если признать то, что Иоанн объяснял только наступление того царства небесного, которому учил Иисус, или проповедывал, как прежние пророки, пришествие Бога, то в проповеди Иоанна не остается никакого содержания. Но если мы только перестанем относиться к написанным словам, как к волшебной сказке, отыскивая везде чудеса и пророчества, то проповедь Иоанна получит большое содержание.

Обыкновенно Иоанна представляют церковные как предтечу Христа, а вольнодумцы — как одного из тех поэтов-либералов, называемых пророками, которые не переводились между иудеями и говорили общие нравственные места. Но если мы только [60]дадим себе труд понимать слова, которые пред нами, просто и без предвзятых мыслей, то содержание проповеди Иоанна Крестителя, и очень важное содержание, тотчас окажется.

Сказано, что царство небесное ἤννιϰε совсем приблизилось. Ни один из пророков не говорит этого. Все говорили, что Бог придет, будет царем, сделает то-то, но всё это будет когда-то. Иоанн сказал: царство небесное совсем приблизилось. Ничего особенного, заметного не случилось, но оно пришло. То, что особенность проповеди Иоанна состояла в возвещении о том, что царство небесное совсем приблизилось или наступило, или, по крайней мере, что Иисус так понимал эти слова, доказывается тем, что после Иисус говорил: Закон и пророки до Иоанна. С Иоанна же царство Бога возвещается как благо, и всякий усилием входит в него (Лк. XVI, 16).

Стало быть, вот первое значение проповеди Иоанна. Ни один пророк еще никогда не говорил этого. Все пророки прежние, кроме Иеремии (XXXI, 31), предсказывали необыкновенные внешние события пришествия Бога: казни, холода, заразы, истребления, войны и плотские блага. Иоанн ничего подобного не предсказывает. Он только говорит о том, что никому не отбыть воли Божьей, что то, что не нужно, то истребится, и останется только то, что нужно. Он только говорит: Обновитесь! Это главная особенность его проповеди, и самое значительное в ней то, что он говорит: Я очищаю вас водою, но то, что должно вас очистить, то, что очистит вас вполне, — это дух, т. е. что-то невидимое, неплотское. Иоанн сказал: До сих пор вам говорили, что царство небесное прийдет когда-то, я говорю вам, что оно уже наступило. Для того, чтобы вступить в него, нужно обновиться, отречься от заблуждений. Я могу только внешне очищать, очистит же вас только дух.

Вот то учение, которое слышал Иисус. Царство небесное наступило, но, чтобы вступить в него, нужно очиститься духом.

И вот, исполненный духа, Иисус идет в пустыню, чтобы испытать дух свой.

Ἰησυῦς δὲ Πνεύματος Ἁγίου πλήρης ὑπέστρεψεν ἀπὸ τοῦ Ἰορδάνου. Καὶ ἤγετο ἐν τῷ Πνεύματι εἰς τὴν ἔρημον.

̒Ἡμέρας τεσσαράϰοντα, πειραζόμενος ὑπὸ τοῦ διαβόλου. [61]

1) У Луки сказано ϰαὶ ἤγετο ἐν τῷ Πνεύματι εἰς τὴν ἔρημον, но в древнейших списках везде сказано ἐν τῇ ἐρήμῳ, то есть сказано просто и ясно, что Иисус в том же духе, в котором он пошел от Иордана, провел 40 дней в пустыне. Правда, у Матфея сказано ἀνήχθη εἰς... ὑπὸ τοῦ πνεύματος, и у Марка ϰαὶ τὸ πνεύμα ἐϰβάλλει αὐτὸν εἰς τὴν ἔρημον, то есть, что он был перенесен духом и дух выбросил его в пустыню. Лука же, очевидно соединяя обе версии, говорит, что он исполнился духа, и в этом духе провел 40 дней в пустые.

2) Διάβολος я перевожу искуситель для того, чтобы придать слову его значение, а не значение того диавола, которое составилось теперь.

Καὶ ἦν ἐϰεῖ ἐν τῇ ἐρήμῳ ἡμέρας τεσσαράϰοντα, πειραζόμενος ὑπὸ τοῦ Σατανᾶ· ϰαὶ ἦν μετὰ τῶν θηρίων·

Καὶ οὐϰ ἔφαγεν οὐδὲν ἐν ταῖς ἡμέραις ἐχείναις· ϰαὶ συντελεσθεισῶν αὐτῶν, ὕστερον ἐπείνασε.

Καὶ νηστεύσας ἡμέρας τεσσαράϰοντα ϰαὶ νόϰτας τεσσαράϰοντα, ὕστερον ἐπείνασευ.

Καὶ προσελθὼν αὐτῷ ὁ πειράζων, εἶπεν Εἰ υἱὸς εἶ τοῦ θεοῦ, εἰπὲ ἵνα οἱ λίθοι οὗτοι ἄρτοι γένωνται.

̒Ὁ δὲ ἀποϰριθείς, εἶπεν Γέγραπται οὺϰ ἐπ᾽ ἄρτῳ μόνῳ ζήσεται ἄνθρωπος, ἀλλ’ ἐπὶ παντὶ ῥήματι ἐϰπορευομένῳ διὰ στόματος θεοῦ.

Второзак. VIII, 2—5: Вспоминайте о пути, которым Вечный провел вас чрез пустыню в эти сорок лет, с тем чтобы смирить вас, испытать и узнать, соблюдаете ли вы заповеди. Он смирил вас, мучил вас голодом и кормил вас манною, про которую не знали ни вы, ни отцы ваши, чтобы научить вас тому, что человек жив не хлебом одним, но всем тем, что исходит из рта Бога. Ваши платья не износились в эти сорок лет, и ноги ваши не вспухли. Знайте же, что вечный ваш Бог соблюдает вас, как отец сына.

Καὶ ἤγαγεν αὐτὸν εἰς Ἰερουσαλήμ, ϰαί ἔστησεν αὐτὸν ἐπὶ τὸ πτερύγιον τοῦ ἱεροῦ, ϰαὶ εἶπεν αὐτῷ Εἰ ὁ υἱὸς εἶ τοῦ θεοῦ, βάλε σεαυτὸν ἐντεῦθεν ϰάτω.

Γέγραπται γάρ Ὅτι τοῖς ἀγγέλοις αύτοῦ ἐντελεῖται περὶ σοῦ, τοῦ διαφυλάξαι σε˙

Καὶ ὅτι ἐπὶ χειρῶν ἀροῦσί σε, μή ποτε προσϰόψῃς πρὸς λίθον τὸν πόδα σου.

Καὶ ἀποχριθεὶς, εἶπεν αὐτῷ ὁ Ἰησοῦς Ὅτι εἴρηται οὐϰ ἐϰπειράσεις Κύριον τὸν θεόν σου.

1) У Луки стоит в этом месте ὅτι — потому что. Иисус говорит: Потому что написано; не испытывай Бога, т. е. говорит: Я не брошусь вниз, потому что написано: не испытывай.

Второзак. VI, 16. Говорится: Народ стал роптать на Моисея за то, что не было воды. Моисей обратился к Богу. Бог сказал, чтобы он пришел к горе, ударил жезлом, и пойдет вода. И назвал это место Массах-Мерибах, потому что евреи роптали и потому что они отчаялись в Вечном и говорили: С нами ли Иегова или не с нами.

Καὶ ἀναγαγὼν αὐτὸν ὁ διάβολος εὶς ὄρος ὑψηλόν, ἔδειξεν αὐτῷ πάσας τὰς βασιλείας τῆς οἰϰουμένης ἐν στιγμῇ χρόνου·

Καὶ εἶπεν αὐτῷ ὁ διάβολος Σοὶ δώσω τὴν ἐξουσίαν ταύτην ἅπασαν ϰαὶ τὴν δόξαν αὐτῶν· ὅτι ἐμοὶ παραδέδοται, ϰαὶ ᾧ ἐὰν θέλω, δίδωμι αὐτήν.

1) Οἰϰούμενος — буквально: обитаемый, подразумевается земли, и должно быть переведено: людей, живущих на земле.

Σὺ οὖν ἐὰν προσϰύνήσῃς ἐνώπιόν μου, ἔσται σου πάντα.

Καὶ ἀποϰριθεὶς αὐτῷ εἶπεν ὁ Ἰησοῦς. Ὕπαγε ὀπίσω μου, Σατανᾶ. Γέγραπται γάρ·Προσϰυνήσεις Κύριον τὸν θεόν σου, ϰαὶ αὐτῷ μόνφ λατρεύσεις.

1) Сатана — слово, не имеющее определенного значения. По-еврейски значит: враг. Я так и перевожу.

2) λατρεύω — работаю за плату. Значение этого слова, очень редко употребляющегося и в этом смысле только раз употребленного, очень важно. Оно значит не служить, даже не работать в смысле русского слова — делать дело, — оно значит работать за награду, т. е. неохотно, с трудом работать, не для самой работы, но для другой цели.

Καὶ συντελέσας πάντα πειρασμὸν ὁ διάβολος, ἀπέστη ἀπ᾽ αὐτοῦ ἄχρι χαιροῦ.

Καὶ ἰδού, ἄγγελοι προσῆλθον, ϰαὶ διηϰόνουν αὐτῷ.

1) Ἄγγελοι, так как под словом этим разумеется вестник, посланец Божий я перевожу словами: сила Божия.

Καὶ ὑπέστρεψεν ὁ Ἰησοῦς, ἐν τῇ δυνάμει τοῦ Πνεύματος εἰς τὴν Γαλιλαίαν.

Место это искушения особенно замечательно тем, что составляет камень преткновения для толкования церкви, так как самая мысль о Боге, искушаемом диаволом, сотворенным Богом, составляет внутреннее противоречие, из которого нельзя выйти.

Тогда: Непосредственно после того, как дух святый при крещении сошел на Иисуса, а не в позднейшее время, как полагают некоторые.

Духом: Под духом разумеется здесь не собственно дух Иисуса и не дух искуситель, а дух святый, сошедший на Иисуса.

По крещении Иисус предает себя духу святому и ведется им, куда повелит, и возводится в пустыню на борьбу с диаволом.

В пустыню: Предание указывает, как место искушения Господа, лежащую на западе от Иерихона так называемую сорокадневную пустыню, дикое и страшное место, в котором укрывались звери и разбойники (иначе называется она пустынею Иерихонскою).

Для искушения: Искушать значит вообще испытывать, дознавать. В более тесном смысле искушать значит соблазнять людей, склонять их, к чему-либо недоброму, выставляя добрую сторону этого недоброго, причем обнаруживается сила нравственного добра в людях или бессилие его. Здесь искушать значит испытывать, действительно ли Иисус есть Христос, испытывать посредством соблазна к действиям греховным.

От диавола: Диавол собственно переметчик, противник, враг. В писании диавол в собственном смысле называется падший ангел, не устоявший в добре, враг всего доброго, существо злое, враждебное добру, враждебное, в частности, спасению человека. В каком виде он приступил к спасителю, — евангелисты не говорят. Может быть, не в грубом чувственном виде (с чем не совсем согласны дальнейшие его действия); но несомненно, с другой стороны, и то, что это — не олицетворение искусительных мыслей самого Господа, как полагали некоторые. Это был действительно явившийся так или иначе спасителю дух злобы. [66]

Постившись: Совершенно воздерживаясь от пищи (ничего не ел в сии дни) 40 дней или 40 ночей: примеры такого долговременного поста известны из Ветхого Завета. Так постился пророк Илия 40 дней, столько же постился Моисей; и Христос постился не для того, что ему нужен пост, но для нашего научения постился 40 дней, но не постирался далее, чтобы чрезмерным величием чуда не сделать сомнительною самую истину воплощения. Если бы он далее продолжал пост, то многим и это могло бы послужить поводом сомневаться в истине воплощения.

Напоследок взалкал: По истечении 40 дней почувствовал потребность в пище, «показуя человеческое».

И приступил к нему: Когда Господь взалкал, тогда, по этому поводу, открыто приступил к нему искуситель.

Искуситель, т. е. диавол (Если ты сын Божий, то есть мессия, которого сам Бог при крещении торжественно наименовал сыном своим возлюбленным.): Слышав уже глас, снисшедший с неба и свидетельствующий: Сей есть сын мой возлюбленный, слышав столь же славное о нем свидетельство Иоанново, искуситель вдруг видит его алчущим; это приводит его в недоумение: припоминая сказанное об Иисусе, он не может подумать, чтобы это был простой человек; с другой стороны, видя его алчущим, не может поверить, чтобы это был сын Божий. Находясь в таком недоумении, он приступает к нему со словами обоюдными.

Камни сии, которые находились, вероятно, в пустыне на месте поста и искушения. Сущность и сила искушения состоит в том, что Христу предлагается совершить чудо без нужды для удовлетворения своих чувственных потребностей, то есть злоупотребить чудом, причем обнаружилась бы гордость и противление намерениям Божиим. Он только что торжественно объявлен сыном Божиим, и вот представляется случай показать сие ему самому на самом деле. «Он взалкал. Если он мессия, то зачем алкать, когда одного слова достаточно для того, чтобы превратить камни в хлеб, насытиться ими? Что за грех было претворить камни в хлебы? Знай, что послушаться диавола в чем бы то ни было — грех» (Феофил.).

Написано и пр. Христос отражает это искушение, как и два последующие, словом Божиим. Он указывает на изречение из книги Второзакония VIII, 3. Моисей говорит в этом месте, что Бог, смиряя народ израильский, томил его голодом и питал манною, которая неизвестна была ни ему, ни отцам его, чтобы показать ему, что не одним хлебом живет, то есть поддерживает свое существование, человек, что есть другие предметы, которые могут поддерживать жизнь человека, например, манна и всё то, на что укажет слово Божие, исходящее из уст его. И спаситель, указывая на сие изречение, указывает тем искусителю, что не нужно творить чуда превращения камней в хлебы, что можно удовлетворить голод, кроме хлеба, другими предметами по указанию, или слову, или действию Божию. Это ближайший непосредственный смысл изречения. Но, без сомнения, в сем изречении содержится указание на духовную пищу, которою питается верующий человек, при которой он как бы забывает на время о пище телесной, как бы не чувствует нужды в ней; эта духовная пища есть слово Божие, божественное учение, божественные заповеди и повеления, исполнение которых составляет духовную пищу, более нужную для [67]души, чем пища телесная. Всякое слово Божие к алчущему, подобно пище, поддерживает жизнь его. Может Боги словом питать алчущего. Итак, смысл ответа Христова таков: нужда в хлебе для меня теперь не такова, чтобы заставить меня совершить чудо. Жизнь зависит от воли Божьей. Бог мог поддержать ее не хлебом только, но всем, на что он укажет как на пищу. И притом слово Божие, его заповеди и повеления, совершать которые должен человек, — такая духовная пища, при которой забывается голод телесный, и человек, питаясь этим словом как пищею, не чувствует как бы нужды в пище телесной.

Берет и поставляет: Это не значит, что диавол нес Иисуса по воздуху, или что принудил его к тому против его воли, или что сделал для этого нечто чудесное. Ничто не доказывает, чтобы диавол имел такую власть и силу, и значение слова берет не принуждает принять какое-либо из помянутых предположений; слово это означает вести кого-либо или сопутствовать, и сатана повел Иисуса или сопровождал Иисуса, конечно, не вопреки его воле, не с насилием, не с принуждением ему.

Диавол, соблазняя Господа — броситься с верху здания, ссылается на текст из Псалтири (ХС, 11, 12), говоря, что если он сын Божий, то ему не предстоит опасности. Ибо если всякому, уповающему на Бога, обещается помощь от него, то тем более сыну Божию даруется эта помощь, и ангелы сохранят его невредимым. Сущность и сила этого искушения состоит в том, чтобы возбудить в Иисусе желание вынудить, так сказать, чудо со стороны Бога, причем обнаружились бы тщеславие, самонадеяние и духовная гордость. Если ты сын Божий, говорит диавол, то Бог для тебя всё сделает, сотворит чудо по одному твоему желанию.

Сказал ему и пр. На это искушение Господь отвечает словами опять из Второзакония VI, 16: Не искушай Господа Бога твоего. Это говорит Моисей народу еврейскому, запрещая ему искушать Иегову, как он искушал его при Массе, говоря: Точно ли Господь среди нас, или нет, когда народ требовал у него чуда по случаю недостатка воды. Таким образом, смысл ответа Христова таков: Не должно требовать от Бога чуда по своему произволению. Правда, Бог помогает боящимся его, обещает им чудеса, но только для освобождения их от опасности, а не по всякому их желанию. Таким образом, искуситель, извративший смысл места из писания, был отражен другим местом, правильно истолковывающим и смысл указанного искусителем изречения.

Весьма высокую гору: Неизвестно, какую. Вероятно, это вершина какой-либо горы, с которой можно видеть большую часть Палестины. Аббат Мерит говорит о вершине одной таковой горы: этот пункт господствует над горами Аравии, страной Галаадской, страной Амморейской, долинами Моавитскими и Иерихонскими, течением Иордана и всем пространством Мертвого моря. Это та гора, которая и доныне называется горою искушения.

Точно так же Моисей пред своею смертью взошел на гору Нево (Навав), на вершину Оразии, и показал ему Господь всю землю от Галаада до самого Дана, и всю землю Ефремову и Манассиину, и всю землю Иудину, даже до самого западного моря, и полуденную страну, и равнину долины Иерихона, города Пальм до Сихара. Отсюда видно, о были горы, с которых [68]видна была большая часть земли Ханаанской или Палестины и ее окрестностей.

Все царства мира: Надобно предположить, что искуситель показал их Христу каким-либо магическим, непостижимым действием, чему подкрепление можно находить в словах евангелиста Луки о сем: В мгновение времени (IV, 5), «в призраке» (Феофил.).

Всё это дам тебе: Искуситель присвоивает себе власть над всеми сими царствами, будто бы принадлежащими ему, и право передать ее, кому он захочет, власть и право, принадлежащие одному Богу. Правда, язычники находились под властью сатаны до времени, и жители Палестины, поврежденные в правах, состояли под его властью; но тем не менее в этих словах диавола выражается гордое и лживое предвосхищение власти, принадлежащей одному Богу, как творцу и промыслителю вселенной, во власти которого все царства земные.

Падши поклонишься мне: Присвояя себе власть и права над миром, принадлежащие Богу, искуситель требует себе и поклонении, как Богу, то есть поклонения религиозного, которым выражалась бы совершенная покорность, и сила искушения состоит в том, что Христу предлагается вместо чрезвычайного дела искупления человечества путем крестной смерти и основания чрез то всемирного духовного и вечного царства внешняя царская власть над миром, то есть это искушение есть отклонение Христа от всего великого дела его служения роду человеческому в качестве мессии — искупителя.

Это знаменитое место из Евангелия, изощрявшее мудрость толкователей более, чем какие-либо иные места его, известно под именем истории искушения. Название это, однако, не выражает точно природы сообщаемого события. В то время как во втором Евангелии говорится лишь очень смутно об одном искушении, продолжавшемся сорок дней, в первом Евангелии вполне определенно рассказывается о трех различных искушениях, имевших место после этих сорока дней, а Лука объединяет оба эти повествования, принимая и то и другое. Различие это не касается, однако, сущности рассказа. То же можно сказать и о других различиях, которые мы отметим попутно, не придавая им особого значения. Так, один Матфей говорит, что искушение было целью удаления Иисуса в пустыню, — воля духа была такова, чтобы он подвергся испытанию. Звери, о которых упоминает лишь один Матфей, вводятся просто для того, чтобы выразить более наглядно мысль об уединении; нет ни малейшего основания [69]понимать под ними хищных зверей. От двух первых текстов остается впечатление, будто Иисус удалился в пустынное место, где он пробыл сорок дней, с целью предаться размышлениям о своем будущем служении (так обыкновенно и объясняют эту цель общераспространенные толкования). Текст Луки, напротив того, внушает мысль о пребывании в трудах, о томительном и возбужденном состоянии, которое осложнялось повторными приступами искусителя. Далее оказывается та, стоящая внимания, разница, что три отдельных явления не следуют в одном и том же порядке у двух евангелистов, которые о них повествуют. Все толкователи в этом отношении сходятся, отдавая предпочтение Матфею, и у них имеются к тому столь веские основания с точки зрения логики и психологии, что мы признаем возможным не излагать их здесь пространно. Мы заметим только, что они имеют этот вес лишь постольку, поскольку вообще признается действительность передаваемых событии. Наконец три рассказа оканчиваются различно. Матфей дает понять, что искуситель, трижды с позором отраженный, признает за лучшее удалиться. Из повествования Луки, напротив того, следует, что он вновь принимается за то же дело несколько позднее. Писатель этот, без сомнения, имел в виду или ту борьбу, которую приходилось выдерживать за всё время своего служения, или его страсти и его смерть. Матфей добавляет, что вместо побежденного диавола пред Иисусом тотчас же предстали слуги-ангелы, посланные, можно думать, или для того, чтобы позаботиться о его нуждах, или для того, чтобы воздать хвалу его победоносной святости. Марк тоже говорит об ангелах, но, повидимому, хочет сказать, что они находились с Иисусом за всё время его пребывания в пустыне, составляя его общество и служа ему, чем, конечно, исключается мысль о посте и о голоде, о которых говорится у других евангелистов.

Все эти различия, повторяем, касаются лишь второстепенных подробностей. Мы остановимся теперь на самой сущности этого повествования, единственного в своем роде не только в Евангелиях, но и во всей Библии. Прежде всего дадим себе отчет в том смысле, какой мы должны связывать с словом искушение. В библейском языке (Ветхого и Нового Завета) слово это употребляется в трех различных значениях: во-1-х, говорится о человеке, что он искушает Бога, когда он хочет вызвать нетерпеливыми требованиями какое-либо проявление его могущества, напр., чуда; так как всякое требование такого рода проистекает от недостатка веры или преданности воле Божией, то писание признает его за грех; во-2-х, говорит о Боге, что он искушает людей, когда он подвергает веру их испытанию бедами и напастями разного рода. Так как здесь цель и средства одинаково спасительны, то уже апостолы сознавали непригодность слова искушения (Иакова I, 13), и употребление его в этом смысле всё более и более оставляют в современном языке, заменяя его словом испытание; наконец, в-3-х, человек искушает другого, когда пытается вовлечь его в грех. События, передаваемые здесь, конечно, не могут быть отнесены ни к этой третьей категории, ни к первой. Искуситель не обращается к могуществу Иисуса, чтобы побудить его к совершению чудес на пользу себе; здесь есть скорее нравственное столкновение святой воли Христа с извращенными стремлениями диавола. [70]

Признавая это в общем, мы прежде всего заметим, что три повествователя во всяком случае рассказывают о событии внешнем и осязуемом: о встречах и беседах между двумя различными лицами, из коих одно было сам сатана, явившийся видимым образом с целью вовлечь Иисуса в деяния, от которых тот решительно отказался. Сначала сатана приступает к Иисусу, когда тот чудесным образом провел сорок дней без всякой пищи и когда вновь дали почувствовать себя его физические потребности, и предлагает удовлетворить эти потребности с помощью чуда. Иисус отказывается от этого, ссылаясь на место из писаний (Втор. VIII, 3), которое позволяет ему надеяться на поддержание себя и находить средства к поддержанию себя даже там, где при обыкновенных условиях он терпел бы лишения. Бог, говорит он, может напитать меня так, как ему угодно: стоит ему только сказать, повелеть, и всё сделается без всякого нарушения обычного порядка явлений (неправильно переводят: человек может жить от всего (от всего съедобного), созданного Богом; или: я могу питаться от слова Божьего, духовно, и не имею нужды в пище материальной). Текст Луки, восстановленный по наиболее древним рукописям, не заключает в себе этого выражения; включенное в ходячие списки выражение, — всякое слово Божие, — не устанавливает правдоподобного смысла.

Второе искушение состояло в приглашении Иисуса подвергнуться умышленно неминуемой опасности, бросившись с высоты здания, в убеждении или в надежде, что Бог чудесным образом предохранит его от всякого несчастия. Мы не знаем, какое именно место обозначают словом, которое мы наудачу переводим словом крыло храма; сомнительно, чтобы они говорили о самом святилище, на кровлю которого не было входа. Возможно, что речь идет здесь о каком-нибудь другом здании, заключавшемся в церковной ограде и находившемся в восточной стороне, где гора Мориа господствует над Кедронской долиной, выступая утесом. Искуситель думал склонить к тому Иисуса, напомнив ему слова псалма (ХС, 11—12), в буквальном истолковании. Иисус ответил ему другим местом (Втор. VI, 16), которое осуждает всякое поползновение искушать Бога в вышеуказанном нами смысле.

Наконец диавол возводит его на гору, с вершины которой можно было видеть все царства земные и созерцать их величие, их могущество и их богатство. Всё это обещается ему при условии послужить интересам того, кто называет себя их властелином. Иисус отражает его, просто сославшись на основное начало откровенной религии (Втор. VI, 13), которого достаточно ему, чтобы подавить в себе всякое себялюбивое хотение. Можно, пожалуй, сказать по этому поводу, что искушение, наиболее соблазнительное из трех, было побеждено и с наименьшим усилием и с наибольшей решимостью.

Конкретная форма этих трех искушений и особенно второго представляет из себя нечто своеобразное, к чему трудно было бы указать побудительную причину. Но по своей сути они не остаются без аналогии в евангельской истории. Мы напомним происходившее в Гефсиманском саду, когда Иисус сказал: Если бы я захотел, мой отец послал бы мне двенадцать легионов ангелов; или происходившее на Голгофе, когда народ кричал: Если он сын Божий, то пусть он сойдет с креста; затем [71]слова, обращенные к фарисеям: Этот род ищет знамения, но знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы, данного ниневитянам; наконец те случаи, когда толпа хотела провозгласить его царем, и его торжественное возвещение: Мое царство не от мира сего.

Тем не менее рассказ этот, в том виде, в каком он передается или включается евангелистами, представляет непреодолимые трудности, которые мы должны отметить. Мы не будем останавливаться на тех из их числа, которые касаются, собственно, истории, как, например, на вопрос о том, в каком виде представился диавол; как Иисус был перенесен из пустыни к храму, от храма на гору и оттуда снова в пустыню; где должна находиться гора, достаточно высокая, чтобы человек мог с нее окинуть одним взглядом все царства земные, и другие подобные вопросы, которые могут затруднять буквальное толкование, но которые являются прямо пустяшными сравнительно с теми вопросами, которые представляются уму богослова. Тот прежде всего должен спросить, узнал ли Иисус диавола. Какой бы ни был дан ответ на этот вопрос (а евангельский текст несомненно заключает в себе положительный ответ), понятие о божественности всё равно оказывалось бы до чрезвычайности суженным. Выходило бы так, что или он, Бог, не узнал того, кто явился, чтобы бороться с ним и победить его на земле, или, узнав его, oн всё же оказался в его власти или предоставил себя в его распоряжение. Но нам кажется невозможным допустить, чтобы диавол овладел сыном Божиим в физическом смысле; того менее можем мы допустить, чтобы сын Божий согласился следовать за диаволом, войти, так сказать, в круг его начинаний, подчиниться ему в нравственном смысле. Вообще мысль об искушении Бога в этом смысле представляется нам идущей вразрез с основными понятиями религии, достойной этого названия, и тем не менее как раз в евангельских текстах говорится, что искушение было целью пребывания Иисуса в пустыне. Отсюда мы заключаем, что рассказ, содержащийся в рассматриваемых нами евангельских текстах, в том виде, в каком мы имеем его, несовместим с догматами или официально признанным понятием божественности Христа. Добавим еще, что это следствие особенно вытекает из того, что диавол предлагает Христу поклониться ему. По церковному богословию, Христос, т. е. второе лицо троицы, создатель диавола и всего, что существует. Диавол знает это более, чем кто-либо другой. Его предложение представляется поэтому не только кощунством, но и прямо непостижимой глупостью. Евангелисты не могли рассказывать нам нелепостей: они представляют нам Иисуса искушаемого, как человека, но торжествующего без колебаний, без усилий, решительно и совершенно.

Но и с этой точки зрения, которая, повторяем, есть точка зрения евангелистов, оказываются огромные трудности, останавливающие читателя. Даже если мы оставили в стороне те из них, которые обусловливаются признанием божественной природы Христа, всё же наше религиозное чувство отказывалось бы допустить, чтобы искушение, т. е. склонение ко злу, могло оказать на Иисуса какое-либо влияние; мы признали бы искушение скорее чем-то мимолетным и преходящим, чем-то представляющимся его уму в виде вопроса, подлежащего решению, в виде гипотезы. В самом деле, если бы зло могло не то чтобы затемнить на мгновение ясность его [72]ума или затуманить временно его нравственное сознание, а просто промелькнуть, как тень, перед его глазами, оставив на себе на минуту его внимание, — понятие о его безусловной святости, являющееся необходимым элементом христианской веры, неизбежно подверглось бы сомнению, или, вернее, оказалось бы явно противоречивым; это настолько верно, что уже некоторые из древних отцов церкви держались того мнения, что события у храма и на горе не были действительно происходившими, ибо иначе пришлось бы допустить, что Иисус поддался до некоторой степени искушению, хотя и остановился в решительную минуту. Современные писатели заходят далее и, отрицая объективную и внешнюю реальность всей этой истории, хотят видеть в ней лишь внутренний и субъективный факт, эволюцию мысли Иисуса, расходящееся созерцание своих целей и средств, только лишь драму его души. Однако было бы нетрудно показать, что этот способ объяснения, наименьший недостаток которого заключается в том, что он противоречит тексту, никоим образом не устраняет отмеченной нами трудности; напротив того, если мы поставим на место личного диавола собственные мысли Иисуса, которые выразились бы в его сне, видении или во внутренней борьбе, то мы тем самым признаем присутствие в его нравственной природе элемента слабости, тем менее для нас понятного, чем более необычным будет казаться нам предмет искушения. Можно сказать, что в этом отношении даже забавное объяснение истолкователей-националистов, видевших в диаволе посланника синедриона, в несравненно меньшей мере вредило бы цельности представления о характере Иисуса.

Рейс, так же как и церковь, полагает, что писатель представлял себе действительное лицо сатаны. Но почему он это предполагает, он не объясняет. А в этом предположении и лежит вся ошибка. Из смысла всей главы не только не видно того, чтобы писатель разумел под сатаною действительное лицо, но видно совсем обратное.

Если бы писатель представлял себе лицо, он бы хоть что-нибудь сказал о нем, о его виде, о его действиях, а тут, напротив, ни одного слова нет о самом лице. Лицо искусителя упоминается только ровно настолько, насколько нужно выразить мысли и чувства Христа. Не сказано, как он подошел к нему, ни как переносил его, ни как исчез, ничего не сказано. Говорится только об Иисусе и о том враге, который есть в каждом человеке, о том начале борьбы, без которой немыслим живой человек. Очевидно, писатель с простыми приемами хочет выразить мысли Иисуса. Чтобы выразить мысли, надо заставить говорить его, но он один. И писатель заставляет говорить Христа с самим собою, и он называет один голос голосом Иисуса, а другой — то дьяволом, т. е. обманщиком, то искусителем.

В церковном толковании прямо сказано, что не надо и нельзя (хотя, как всегда, не сказано, почему это не надо и нельзя) считать дьявола представлением, а надо считать действительным [74]лицом, и такое утверждение привычно нам; но почему Рейс предполагает то же, — требует объяснения.

Для всякого человека, свободного от церковного толкования, будет ясно, что слова, приписываемые искусителю, выражают только голос плоти, противный тому духу, в котором находился Иисус после проповеди Иоанна. Такое понимание значения слов: искуситель, обманщик, сатана, означающих одно и то же, подтверждается 1) тем, что лицо искусителя введено только ровно настолько, насколько оно нужно для выражения внутренней борьбы; ни одной черты относительно самого искусителя не прибавлено; 2) тем, что слова искусителя выражают только голос плоти и больше ничего, и 3) тем, что все три искушения суть самые обычные выражения внутренней борьбы, повторяющейся в душе каждого человека.

В чем же состоит эта внутренняя борьба?

Иисусу 30 лет. Он считает себя сыном Бога. Вот всё, что мы знаем о нем в то время, как он слушает проповедь Иоанна. Иоанн проповедует, что пришло царство небесное на землю, что для вступления в него, кроме очищения водой, нужно очищение духом. Никакого внешнего поразительного состояния Иоанн не обещает. Признака внешнего наступления царства небесного не будет. Единственный признак его пришествия есть какое-то внутреннее не плотское явление — очищение духом.

Исполненный мыслью об этом духе, Иисус уходит в пустыню. Мысль его о своем отношении к Богу выражена в предшествующем. Он считает отцом своим Бога, он сын Бога, и для того, чтобы отец его был в мире и в нем самом, ему надо найти этот дух, который должен очистить мир, и этим духом очистить себя. И чтобы изведать этот дух, он подпадает искушению, удаляется от людей и уходит в пустыню. Вместе с сознанием своей сыновности Богу и своей духовности он хочет есть и страдает голодом.

И голос плоти говорит ему: Если ты сын Бога, прикажи, чтобы из камней стали хлебы. Если понимать слова эти, как понимает их церковь, именно: что диавол, искушая сына Бога, хочет от него доказательства его божественности, — то нельзя понять, почему Иисус Христос, если он мог это сделать, не претворил камней в хлебы. Это был бы самый лучший и простой и короткий, достигающий цели, ответ.

Если слова: «Если ты сын Божий, вели, чтобы камни стали хлебами» — есть вызов к чуду, то необходимо, чтобы Иисус, [75]отвечая, сказал: «Не хочу делать чуда» или что-нибудь соответствующее вопросу; но Иисус ничего не говорит о том, хочет ли он, или не хочет делать то, что ему предлагает диавол, но отвечает совсем другое и даже не упоминает ничего об этом, а говорит: Не хлебом одним жив человек, а всем, исходящим от Бога. Слова эти не только не отвечают на упоминание диавола о хлебе, но говорят совсем другое. Из того, что Иисус не только не делает из камней хлеба, чего очевидно нельзя сделать, и даже не отвечает на эту невозможность, а отвечает на общий смысл, видно, что слова эти не могли иметь прямого значения: Скажи, чтобы из камней сделался хлеб, — а имеют то значение, которое они имеют, когда прямо обращены к человеку, а не к Богу. Если они обращены просто к человеку, то значение их ясно и просто.

Слова эти значат: Хлеба тебе хочется, и потому позаботься, чтоб хлеб у тебя и был, потому что сам видишь, что словами хлеба не сделаешь.

И Иисус отвечает не на то, почему он не делает хлеб из камней, а на тот смысл, который лежит в словах: Покоряешься ли ты требованиям плоти? он отвечает: Человек жив не хлебом, а духом.

Смысл отдельного этого изречения очень общ. Для того, чтобы понять его определеннее, надо вспомнить всё начало главы и то, к чему сказаны эти слова.

Приводя слова из книги св. писания, Иисус, очевидно, разумеет тот самый смысл, который находится в этой главе.